На вершинах отчаяния

Самое важное по теме: "на вершинах отчаяния" с профессиональной точки зрения. Мы собрали, агрегировали и представили в доступном виде всю имеющуюся по теме информацию и предлагаем ее к прочтению.

На вершинах отчаяния

Афоризмы, цитаты, высказывания Чоран Эмиль Мишель

    Я создан из того, что потерял.
    У меня в жилах течет не кровь, а мрак.

Я одной ногой в раю, как другие в гробу.

Чем лучше себя узнаешь, тем меньше доверяешь.

Каждую минуту я одержим одним — потерянным раем.

Из страха стать кем-то я в конце концов стал ничем.

Всем лучшим и всем худшим во мне я обязан бессоннице.

Если каким бесом я и одержим, так это бесом отсрочки.

Только мазохист способен искать смысл во всём на свете.

Всё бессмысленно, включая сознание этой бессмысленности.

Я ценю здоровье как усилие воли, а не как наследство или дар.

Свобода — это этический принцип, обладающий демонической сущностью.

В этом мире все находится не на своем месте, начиная с самого мира.

Я был, я есть, я буду — это проблема грамматики, а не существования.

Нужна, наверно, целая жизнь, чтобы свыкнуться с мыслью, что ты румын.

Не будь у меня свободы покончить жизнь самоубийством, я бы уже давно застрелился.

Смерть — пряная приправа жизни. Лишь она придаёт вкус мгновениям, скрашивает пресность.

Что за кошмарное зрелище для постороннего взгляда наше одиночество во всей своей наготе!

У меня нет ненависти к жизни, нет желания смерти, все, что я хотел бы, — это не рождаться на свет.

Паскаль и Бодлер — вот два поистине страстных человека среди французов. Остальные или расчетливы, или взбалмошны.

Верный способ не сойти с ума в иных обстоятельствах: вспомнить о нереальности всего окружающего и не расставаться с этим.

Существование сделалось бы делом совершенно безнадежным, если бы мы перестали придавать какое-либо значение тому, что никакого значения не имеет.

Поскольку жизнь нагромождает никчемные загадки и монополизирует бессмыслицу, она внушает больше ужаса, чем смерть: именно она и есть великое Неведомое.

  • Только страдание изменяет человека. Все остальные опыты и феномены не могут изменить его сущностный характер или углубить имеющиеся у него определенные предпосылки вплоть до его полного изменения.
  • Эмиль Чоран: проклинающий философ

    К философскому наследию Эмиля Чорана обращаются не очень часто, уж очень заразительны его горькие и гневные размышления о жизни. Concepture публикует заметку о великом и ужасном короле пессимистов.

    «Несчастье родиться»

    Французский философ румынского происхождения Эмиль Мишель Чоран (1911-1995) занимает особое место в истории западной философии. Его литературным дебютом была книга «На вершинах отчаяния» (1934). С 1937 года он жил во Франции. Чоран является автором сборников эссе и афоризмов «Уроки распада», «Силлогизмы горечи», «История и утопия», «Несчастье родиться» и др., переведенных на множество языков мира.

    Чоран родился в семье православного священника и по иронии судьбы воевал в своих работах с религией. Окончил немецкую школу, а затем факультет филологии и философии Бухарестского университета, где познакомился с М.Элиаде и Э.Ионеско. С 1932 года начинает публиковаться, а с 1937 года начинают выходить в свет его первые сборники пессимистической философской прозы. Чоран получает стипендию Института Франции и так оказывается в Париже, где изучает философию, а затем и остается там до конца жизни.

    Его тексты трудно спутать с текстами других философов: столько доведенного до предела пессимизма, изощренного скептицизма и цинизма нигде больше не отыскать. Принадлежность Чорана к какой-либо философской школе определить сложно, чаще всего его называют экзистенциалистом-скептиком или «философом жизни», хотя это не так важно, ведь сам себя философом он не считал и не только потому, что не создал философской системы, а скорее потому, что считал философию бессильной в деле познания человека и мира. Не считал он себя и писателем, хотя оставил большое количество книг эссе и афоризмов.

    «Признания и проклятия»

    Мировоззренческой доминантной его произведений стало горькое разочарование в основах европейской цивилизации, отрицание возможности общественного прогресса и самореализации личности, развенчание иллюзий о себе и мире, безжалостная критика любых авторитетов и идеологий. Чоран вел очень простую, скромную жизнь, ревностно оберегая свою независимость. Несмотря на финансовые трудности, он согласился принять только одну литературную премию из четырех присужденных за его творчество. И все же нелюдимость Чорана не помешала ему приобрести славу главного нигилиста своей эпохи. Однако после выхода нашумевшей книги «Признания и проклятия» в 1987 году Чоран оставляет литературную деятельность.

    Чоран не писал исследований строгой формы, его любимым жанром был афоризм, который позволял ему не зависеть от системности, свободно излагать мысли, приходящие в голову каждую минуту. Чоран так объяснял свой выбор: «Только глядя в лицо небытию, мы возвышаемся над смертью. Уж если все нереально, то почему она должна быть исключением? Даже не в стихотворении, а в афоризме – вот где слово превыше всего. Как соединить нынешний день с мыслью, которая не выходила из головы вчера? Какой бы ни была ночь, ты проснулся другим, и ломать комедию непрерывности значит себя дурачить. Фрагмент – жанр, конечно, не окрыляющий, но единственно честный».

    Этим и интересно творчество Чорана – возможностью соприкоснуться не только с идеями и оценками явлений и событий, а с многообразием переживаний по поводу оных. Недаром Чоран называл себя секретарем собственных ощущений. В афоризме Чорана рождается его неповторимый стиль, который заставил нобелевского лауреата С.Д.Перса назвать румынского философа великим писателем наравне с Полем Валери. Тексты философа представляют собой как бы личный дневник, который ведет человек, пытающийся осмысливать происходящее, проникать в суть вещей путем размышления. Конечно, философия в таком смысле для Чорана была не профессией, а образом жизни.

    «Живи незаметно»

    Чоран поражал современников четким следованием принципу «живи незаметно»: он не был участником громких событий, общественных конфликтов, политических движений, философских баталий – а посвящал все свое время мышлению один на один с собой, для себя. А к философии как социальной практике он так определил свое отношение в одном из афоризмов: «Ни в какой болтовне по поводу Познания, ни в какой теории познания, Erkenntnistheorie, которой так упиваются немецкие и прочие философы, вы не обнаружите ни малейшего знака почтения к Усталости как таковой – состоянию, которое в наибольшей мере способно заставить нас проникать в глубь вещей. Эта забывчивость или же неблагодарность окончательно дискредитирует философию».

    Не случайно философ подчеркивает такое состояние, как усталость; под знаком усталости от авторитетов, табу, стереотипов, текстов, философских систем написаны все работы этого самобытного мыслителя. Поэтому Чоран не считал себя чьим-то последователем или предшественником, он все дальше уходил от современных философских концепций, пустопорожних споров и языковых игр в исключительно жизненную философию Востока, возвращался к учениям гностиков и античных скептиков. В одном известном афоризме Чоран писал: «Открыв антологию религиозных текстов, я сразу напал на такое изречение Будды: «Ни один предмет не стоит того, чтобы его желать». Я тотчас же закрыл книгу, ибо что еще читать после этого?».

    Несмотря на зачастую упадочные мысли Чорана о ненужности человека, ничтожестве жизни, конечности всего сущего он не был нигилистом, а был тем, кто в своих 15 книгах боролся с нигилизмом его же оружием. Для Чорана скептицизм больше сродни лекарству от всяческого фанатизма, которым так богато современное общество. По мнению философа, неспособность человека иногда проявлять безразличие и быть самокритичным неминуемо ведет к преступлениям против другого человека, к активизации разрушительной, темной стороны души.

    Читайте так же:  Как скорпион завоевывает женщину рака

    Исследователи его творчества видят в нем уникального философа, который стремился восстановить досократическое мышление. Философию Нового времени он почти игнорировал, а основное внимание уделял древним учениям и своему личному опыту. Поэтому философские искания Чорана, пытающегося постичь жизнь во всей ее многогранности и многомерности, так отличаются от исканий его современников, осуществляющихся в четких рамках отдельных направлений. У Чорана есть по этому поводу афоризм: «Индийская философия стремится к освобождению; греческая – за исключением Пиррона, Эпикура и еще нескольких оригиналов – повергает в разочарование: она ищет лишь. истину».

    Вообще афоризмы Чорана непременно пронизаны иронией, отчего приобретают еще более трагическое звучание: «Прошелся по кладбищу Монпарнас. Все – молодые и старые – строили планы на будущее. Больше не строят. Как хороший ученик, вдохновленный их примером, вернувшись домой, я навсегда поклялся не строить никаких планов». Сам Чоран открыто предупреждал читателя, что любая его мысль превращается в мольбу или проклятье, перерастает в призыв или отречение. Но среди множества таких «воплей» отчаяния встречаются и зарисовки анекдотического характера, как правило, фиксирующие его саркастическое отношение к философам: «Кант дожил до глубокой старости и только тогда, заметив темные стороны бытия, объявил о «несостоятельности всякой рациональной теодицеи». . Другие, более удачливые, поняли это еще до того, как начали философствовать».

    Поэтому творчество Чорана все-таки далеко от тотальной серьезности, потому что призвано, в первую очередь, не создавать новый идол, а разрушать уже существующие. Чоран-философ призывает думать самим, не поддаваться очарованию красивых слов, сомневаться в незыблемых святынях, так как это и есть залог освобождения человеческого духа. В этом смысле афоризмы и эссе Чорана опасны, ибо мешают возвращению в беззаботное состояние, в бездумную суету жизни.

    Размышления Чорана взывают к тому, что есть в каждом человеке – к потребности осмыслять свою жизнь, задавать вопросы, выходящие за рамки привычных представлений о ней. Закончить заметку можно словами самого Эмиля Чорана: «В конце концов, я не потратил время зря, я тоже, как и все, суетился в этом нелепом мире».

    Рекомендуем к прочтению:

    1. Э.Чоран – «Признания и проклятия»;

    2. А.Шопенгауэр – «О ничтожестве и горестях жизни»;

    3. М.Унамуно – «О трагическом чувстве жизни».

    Знаменитые мужчины

    Выберите пол

    Выберите первую букву имени

    Знаменитые мужчины с именем на букву Э

    Эмиль Мишель Чоран (1911-1995)

    Родился 8 апреля 1911, в селе Решинари, Австро-Венгрия (Румыния). Румынский и французский мыслитель-эссеист, писатель, философ. Автор произведений На вершинах отчаяния, Слезы и святые, Трактат о разложении основ, Силлогизмы горечи, Соблазн существования, История и утопия, Злой Демиург, Очерк реакционной мысли, О Жозефе де Местре, Упражнения в славословии, Признания и проклятия. Умер 20 июня 1995, Париж.

    Подробнее об имени Эмиль

    Ад – это запрещение молиться.

    Безразличие – вот идеал одержимого.

    Бог подарил Адаму и Еве блаженство при условии, что они не захотят и не достигнут ни знания, ни власти.

    Боль не знает предела.

    [1]

    Бремя настоящего проклятия испытываешь, только поняв, что чувствовал бы его даже в раю.

    Быть в раю – значит видеть, не понимая. Иначе жизнь невыносима.

    В довоенные времена жил один старый больной поэт, которого совершенно забыли и по настоянию которого, как я где-то прочел, всем посетителям должны были говорить, будто его нет дома. Время от времени жена – из жалости к нему – звонила в дверь…

    В конечном счете все мои так называемые «сочинения» – лишь попытки антиутопии.

    В конце концов, я испытываю привязанность только к тем странам, которые втайне расстались с жизнью. Не зря я родился в Империи, знавшей, что она обречена.

    В этом мире все находится не на своем месте, начиная с самого мира.

    Вера в себя – вот настоящая «благодать».

    Верный способ не сойти с ума в иных обстоятельствах: вспомнить о нереальности всего окружающего и не расставаться с этим.

    Ветер, который так прекрасно замещает музыку и поэзию. Странно, что в краях, где он дует, ищут каких-то других средств выражения.

    Во Франции ностальгии нет. Только хандра!

    Всё бессмысленно, включая сознание этой бессмысленности.

    Все мои способности убила тоска.

    Все толкает меня забыть родину, а я не хочу, сопротивляюсь, сколько есть сил.

    Все, на что мы неспособны, сходится в одном: в неспособности любить, неспособности вырваться из своей тоски.

    Всем лучшим и всем худшим во мне я обязан бессоннице.

    Всем лучшим и всем худшим во мне я обязан бессоннице.

    Вся индусская философия – в чувстве ужаса. Ужаса не перед смертью, а перед рождением.

    Выше всего я ставлю сухую, как скелет, прозу, сведенную судорогой.

    Гибельная, певучая пустота в каждой клеточке тела – вот что такое Меланхолия.

    Дело неблагодарное – описывать чужих врагов.

    Доктрины уходят – анекдоты остаются.

    Думать ощущениями – это значит все-таки думать.

    Если каким бесом я и одержим, так это бесом отсрочки.

    Есть две категории умов: одну занимает процесс, другую – результат.

    Есть особое наслаждение – не поддаваться порыву покончить с собой прямо сейчас.

    Жизнь – вещь совершенно невозможная. Я это чувствую каждую минуту вот уже лет сорок…

    [2]

    Идея и трагедия в кровном родстве не состоят.

    Из европейской поэзии исчез крик. Осталось жонглирование словами, художества акробатов и эстетов. Эквилибристика опустошенных.

    Из страха стать кем-то я в конце концов стал ничем.

    Источник бесплодия: сосредоточенность мысли на себе одной.

    Каждую минуту я одержим одним – потерянным раем.

    Кажется, я где-то назвал тревогу памятью о будущем. Действительно, мучимый тревогой вспоминает, видит, да нет – уже увидел все, что с ним может произойти.

    Как это смешно – умереть.

    Книга карманного формата могла появиться только в эпоху, когда посвященных больше нет.

    Когда больна душа, ум вряд ли останется незатронутым.

    Когда для нас перестают существовать другие, мы перестаем существовать сами для себя.

    Когда мучаешься, страх перед мукой делает ее еще мучительней (или добавляет новых мучений).

    Конечно же тело – не материя; а если материя, то трагическая.

    Кто-то замечательно назвал тоску «сумерками страдания».

    Кто-то из критиков справедливо заметил, что Господь райского сада – божество сельское.

    Легко пишется тем, кто может писать о чем-то другом, а не о себе.

    Лжепророк – вот кто я такой: даже в разочаровании потерпел крах.

    Любая мысль превращается у меня в мольбу или в проклятье, перерастает в призыв или отречение.

    Меланхолия – тоска по иному миру. Но я никогда не знал, что это за мир.

    Меня спросили, почему я не возвращаюсь на родину. – Из тех, кого я знал, одни умерли, другие – еще хуже.

    Может быть, рассказ о грехопадении – самое глубокое из написанного человечеством. Тут сказано все, что мы потом переживем и выстрадаем, – вся история на одной странице.

    Мой идеал письма: навсегда заглушить поэта, которого в себе носишь; стереть малейшие следы лирики; перешагнуть через себя, отречься от взлетов; затоптать любые порывы и даже их конвульсии.

    Моя сила в том, что я не нашел ответа ни на один вопрос.

    Мучаясь бессонницей, поневоле становишься теоретиком самоубийства.

    Мы все – бывшие верующие, мы все – верующие без религии.

    Читайте так же:  Кризис возраста у мужчин после 50 лет

    Мы живем в столетие, когда живописный образ человека исчез у нас на глазах.

    Мысли у меня не дотягивают до уровня чувств.

    Мысль – самая незаметная разновидность агрессии.

    Написать о самоубийстве – значит его избежать.

    Нас переживает только наш крик.

    Настоящая поэзия начинается за пределами поэзии. То же самое с философией, да и со всем на свете.

    Настоящее наследие писателя – это его секреты, его мучительные и невысказанные провалы; закваска стыда – вот залог его творческой силы.

    Настоящий пророк – это тот, кто мучится неотступной мыслью о будущем, не веря ни в какой «прогресс».

    Не будь у меня свободы покончить жизнь самоубийством, я бы уже давно застрелился.

    Не понимаю, как это вообще возможно – написать какую-то книгу. И тем не менее…

    Не путать себя и свои ощущения. Но как это сделать?

    Не уметь жить иначе – только на пределе пустоты или полноты, только крайностями.

    Невозможно любить джойсовского «Улисса». Но остальные романы невозможно после него даже читать.

    Невротик – это человек, который не в силах забыть.

    Неотступность чудовищных видений сближает меня с отцами-пустынниками. Отшельник в центре Парижа.

    Ни у кого на Западе не хватает смелости сказать о «пропасти рождения», формуле, которая часто встречается в буддийских текстах. А между тем рождение – это пропасть, настоящая бездна.

    Видео (кликните для воспроизведения).

    Нищета – другое название Абсолюта.

    Нужна, наверно, целая жизнь, чтобы свыкнуться с мыслью, что ты румын.

    Нужно разрушить себя, чтобы себя обрести; сущность – это самопожертвование.

    О тоске можно рассказать теми же словами, что и о море.

    Паскаль и Бодлер – вот два поистине страстных человека среди французов. Остальные или расчетливы, или взбалмошны.

    Перевод плох, если он яснее, понятнее оригинала. Значит, он не сумел сохранить многозначность авторского текста, а переводчик спрямил путь, совершив преступление.

    Писание – это не мысль, это передразнивание или, в лучшем случае, воспроизведение мысли.

    Писать – значит осмеливаться.

    Поймет ли хоть кто-нибудь человека, который ни на секунду не в силах забыть рай?

    Поскольку жизнь нагромождает никчемные загадки и монополизирует бессмыслицу, она внушает больше ужаса, чем смерть: именно она и есть великое Неведомое.

    Почему Адам и Ева не прикоснулись сначала к древу жизни? Потому что искушение бессмертием слабее, чем знанием и особенно властью.

    Презирать весь мир – и принимать похвалы первого встречного!

    Привычка видеть вещи как они есть рано или поздно переходит в манию. И тогда человек оплакивает в себе безумца – которым был и которым никогда больше не будет.

    Профессиональный писатель – изобретение буржуазной эпохи.

    С близкого расстояния любая мелочь, какая-нибудь мошка выглядит таинственной; издалека – полное ничтожество.

    С годами в человеке меняется все, кроме голоса. Он – единственное удостоверение личности каждого из нас.

    Свобода – это этический принцип, обладающий демонической сущностью.

    Скептик – это мученик собственной проницательности.

    Следовало бы брать отпечатки голоса.

    Слишком проницательный, чтобы обладать сильным характером.

    Слушать дождь – само по себе занятие. Не понимаю, зачем думать о чем-то еще.

    Смерть – пряная приправа жизни. Лишь она придаёт вкус мгновениям, скрашивает пресность.

    Снег, иначе говоря – детство, иначе говоря – счастье.

    Страсть к краткости мешает мне писать, ведь писать – значит распространяться.

    Существование сделалось бы делом совершенно безнадежным, если бы мы перестали придавать какое-либо значение тому, что никакого значения не имеет.

    Теперь я понял, что такое мои ночи: за ночь я прохожу в мыслях все расстояние, отделяющее от Хаоса.

    Тип человека, который меня восхищает – Перегоревший.

    Только мазохист способен искать смысл во всём на свете.

    Только одержимые не жалеют времени на спуск в бездны самоистязания.

    Только страдание изменяет человека. Все остальные опыты и феномены не могут изменить его сущностный характер или углубить имеющиеся у него определенные предпосылки вплоть до его полного изменения.

    У меня в жилах течет не кровь, а мрак.

    У меня нет ненависти к жизни, нет желания смерти, все, что я хотел бы, – это не рождаться на свет.

    У меня одна религия: Бах.

    Философствовать – значит все еще быть заодно с миром.

    Хочешь быть счастливым, не ройся в памяти.

    Часто я просыпаюсь по утрам с таким тяжелым чувством вины, как будто на мне – тысячи преступлений…

    Человек может жить без молитвы, но без возможности молиться – никогда…

    Чем дальше, тем равнодушней я к предрассудку, именуемому стилем.

    Чем лучше себя узнаешь, тем меньше доверяешь.

    Чем обширнее знания, тем труднее принять ад: узковаты круги.

    Чехов – самый беспросветный писатель.

    Что за кошмарное зрелище для постороннего взгляда наше одиночество во всей своей наготе!

    Что-то во мне самом иссушает и всегда иссушало меня. Черное начало, растворенное в крови, сросшееся с мыслью.

    Я – беспрерывная попытка запеть, но песня так и не приходит.

    Я был, я есть, я буду – это проблема грамматики, а не существования.

    Я думаю горлом. Мои мысли – если они у меня вообще есть – это вой; они ничего не объясняют, они вопят.

    Я живу между ностальгией по катастрофе и восторгом перед рутиной.

    Я живу, словно только что умер.

    Я запутался в словах, как другие в делах.

    Я искал выхода в утопии и нашел единственное утешение – в Апокалипсисе.

    Я люблю, когда стиль достигает чистоты яда.

    Я ни во что не верю, а чтобы действовать, нужна вера, вера, вера… Я убиваю себя день за днем, губя целый мир, который в себе ношу.

    Я обогатил инструментарий ума вздохом сожаления.

    Я одной ногой в раю, как другие в гробу.

    [3]

    Я создан из того, что потерял.

    Я ценю здоровье как усилие воли, а не как наследство или дар.

    нет комментариев

    ВНИМАНИЕ: комментарии со ссылками, изображениями и видеороликами размещаются после проверки!

    На вершинах отчаяния

    Написать о самоубийстве – значит его избежать: Чоран

    E.M. Cioran . Œuvres. Quarto (Gallimard), P. 2001. 1820 p. (Э.М. Чоран. Сочинения. Париж, 2001. 1820 с.).

    С двадцатилетнего возраста Чоран страдал бессонницей. «Я часами шатался по улицам, как тень, – рассказывает он, – и всё, что я потом написал, передумано тогдашними ночами. Моя первая книга, “На вершинах отчаяния”, относится как раз к тому времени. Я написал её как завещание, потому что решил покончить с собой».

    Бессонница и депрессия – формирующие факторы его мировоззрения и литературного творчества. В посмертно изданных, относящихся к более позднему времени «Записных книжках» находится фраза, которую мы вынесли в заголовок. Она заставляет вспомнить слова Камю о том, что главная проблема философии – это проблема самоубийства; нужно спросить себя не о том, почему нам следовало бы покончить с собой, – оснований для самоистребления достаточно, – а о том, почему мы этого не делаем.

    Эмил ь Мишел ь Чоран, сын румынского православного священника, был уроженцем городка Решинари в Трансильвании , в ранней юности зачитывался житиями святых, проявил интерес к богословию, окончил школу в полунемецком Германштадт е, иначе Сибиу . («Моя верность улицам Сибиу остаётся неизменной. Прежде чем проклинать свой жребий, вспомни о том, что ты живёшь в одном из самых красивых городов на свете». Письмо к брату Аурелу, 1978). Чоран изучал немецкую идеалистическую философию в Бухаресте, продолжил учёбу в Берлине. Д вадцати шести лет окончательно оставил королевскую Румынию и поселился в Париже , где вёл уединённое существование; там он начал писать по-французски, там и умер в июне 1995 год а в возрасте 84 лет.

    Читайте так же:  Личный и социальный статус человека

    « Все эти безмятежные, объевшиеся счастьем народы – французы, англичане. Я из другого мира, у меня за плечами – века непрерывных бед. Я родился в злополучном краю » . («Записные книжки»). Всю жизнь Чоран ощущал себя апатридом. В небольшом этюде о Борхесе (1976) говорится: «Меня никогда не привлекали умы, погружённые в одну какую-нибудь культуру. Не пускать корни, не принадлежать ни к какой общности – было и осталось моим девизом».

    Ему удалось победить бессонницу особым способом: он колесил долгими часами, до изнеможения, на велосипеде. Перебивался кое-как, зарабатывая на жизнь переводами и внештатной работой в издательствах. К числу его немногих друзей принадлежали Мирча Элиаде и Эжен Ионеско, как и он, сменившие румынский язык на французский. Он никогда не был женат. («Единственная функция любви – помочь нам выдерживать вечера в четырёх стенах, жестокие, безмерные вечера. ». Из сб. «Краткий курс распада», 1949). Тридцать с лишним лет он прожил в тесной квартирке на улице Одеон, на Левом берегу, между бульваром Сен-Жермен и Люксембургским садом. В этой квартире была сделана одна из фотографий: Чорану 55 лет, у него густые чёрные волосы, глубокие морщины и затравленный взгляд.

    Чоран выпускал более или менее регулярно сборники своих эссе («Книга соблазнов», «Сумерки мыслей», «Молитвенник побеждённых», «Силлогизмы горечи», «История и утопия», «Дурной демиург», «Искушение существовать», «О том, как это неуместно – родиться» и др., названия говорят сами за себя), но привлёк к себе внимание лишь к концу 60-х годов, стал понемногу известен, добился «унизительного успеха», по его собственному выражению. Русский читатель обязан знакомством с этим весьма своеобразным мыслителем Борису Дубину, переводчику и публикатору некоторых эссе, а также фрагментов из посмертно вышедших дневниковых записей. В последние годы тексты Чорана изредка появлялись в журналах «Ступени», «Диапазон», в газетах «Сегодня» и «Ex libris НГ», а также в русском литературном Интернете; главная подборка – в журнале «Иностранная литература», 1998, 11, там же помещён содержательный этюд Б.В. Дубина о Чоране. Борису Дубину принадлежит и перевод статьи Сузн Зонтаг «Думать наперекор себе: размышления о Чоране» в сборнике избранных эссе С. Зонтаг (М. 1997).

    Книга , о которой здесь идёт речь, толщиной почти в две тысячи страниц , представляет собой новое и дополненное издание основного корпуса сочинений Эмиля Чорана, практически всё, что было опубликовано при жизни автора. (В конце 90-х гг. вышли упомянутые выше «Записные книжки» – ещё тысяча страниц – и довольно обширная переписка).

    И всё же в этом кружении есть сердцевина, есть центр. Есть главная мысль – она-то и варьируется на разные лады. В сущности, очень старая: она восходит по меньшей мере к Софоклу («Эдип в Колоне») и далее, через века, к певцам мировой скорби – Байрону, Леопарди, – и, конечно, к Шопенгауэру, к 46-й главе второго тома «Мир как воля и представление», озаглавленной «О ничтожестве и страдании жизни». Мысль эта в самой краткой форме звучит так: Самое лучшее – не родиться.

    «Не родиться, ни о чём не помышлять – какое блаженство, какая свобода, какой простор. » (из сб. « De l’inconvénient d’être né », 1973; возможный перевод: «О том, как это неуместно – родиться»). То, что тут налицо очевидная логическая неувязка, – блаженство, свобода и т.д. уже предполагают факт существования, – не заботит автора, не имеет значения. Самоопровержение – правило, а не исключение у Чорана, потому что поток мыслей в его текстах тут же и анализируется, анатомируется, разъедается постоянной неуверенностью в себе, недоверием к собственным рассуждениям, – если хотите, в достоинстве человеческой мысли: Чоран опровергает Паскаля.

    Пересказывать Чорана невозможно. Можно лишь сказать о впечатлении от знакомства с его наследием. Восхищение с головной болью. Его тексты манят к себе и тотчас выталкивают. Тут начинается, конечно, уже чисто личный разговор, – однако не чуждый духу этого автора. Меньше всего он стремился ублажать читателя. «В больничной палате одна старуха поведала мне о своих невзгодах. Споры между людьми, бури истории – всё это для неё ничего не значит» («Краткий курс распада»). Он сам похож на эту старуху.

    Поиски смысла истории бесполезны. Иллюстрацией этого тезиса может служить Россия. Иван Грозный превратил свою державу в «смесь Византии с Монголией» (сб. «История и утопия», 1960). «Со своими десятью веками устрашения, потёмок и обещаний, эта страна больше других сумела приспособиться к ночной стороне исторического момента, который мы ныне переживаем. Апокалипсис чудесным образом идёт к ней, она привыкла к нему и даже находит в нём вкус, и упражняется в нём больше, чем когда-либо. “Русь, куда ж несёшься ты?“ – вопрошал Гоголь, умудрившийся ещё сколько лет назад уловить тот неистовый пыл, который скрыт за её неподвижным обликом. Теперь мы знаем, куда она спешила, и более того, мы знаем, что, по образу и подобию наций с имперской судьбой, ей больше всего не терпится решать проблемы других народов, вместо того, чтобы заняться своими» (там же, эссе «Россия и вирус свободы»).

    В статье С. Зонтаг, написанной добрую треть века тому назад, но которую и сейчас стоит прочесть каждому, кого занимает Чоран, говорится о «сегодняшнем чувстве, что мы стоим на руинах разума, на краю развалин истории и самого человека». Говорится об усталости от истории (от исторического сознания). Всё это абсолютно справедливо, и лучшего примера, чем Эмиль Чоран, не найдёшь. Но Чоран – это тупик. Мы бы сказал и так: тупик субъективизма. Как это ни парадоксально звучит, наступает усталость от чувства усталости. Чоран – не новатор; он завершает линию Кьеркегора, дневников и писем Кафки. Приближается время новой объективности. Возникает необходимость в новом, пусть и лишённом всякого оптимизма и благодушия, синтезе действительности. О каком оптимизме можно говорить, какая вера в разумное устройство мира возможна после лагерей и войн – всего, что мы видели и пережили.

    Классическая философская мысль с её претензией объять мир, описать вневременные формы его устройства – об этом тоже пишет Зонтаг – потерпела крах. Чоран: «Великие системы по сути – не что иное, как блестящие тавтологии. Что толку, если я узнáю, что бытиё – это “воля к жизни”, “идея”, Божий вымысел или причуды химии? Попросту размножение слов, перемещение смыслов» («Прощай философия», сб. «Краткий курс распада»).

    Задачу нового синтеза может взять на себя художественная проза, вслед за философией и эссеистикой утонувшая в безбрежном субъективизме. Выкарабкаться из этого омута, вынырнуть из бездны. Если нет – плохи наши дела. Но это уже другая тема.

    Чоран Эмиль. Книги онлайн

    Чоран (Cioran) Эмиль Мишель (1911-1995) — французский писатель, мыслитель-эссеист. Выходец из Румынии, где дебютировал книгой «На вершинах отчаяния» (1934).

    С 1937 г. жил во Франции, после 1946-го писал уже только по-французски. Автор сборников эссе и афоризмов «Уроки распада» (1949), «Силлогизмы горечи» (1952), «История и утопия» (1960), «Несчастье родиться» (1973) и др., переведенных на большинство развитых языков мира.

    В 1995 г. в парижском издательстве «Галлимар» вышел тысячестраничный том его основных «Сочинений», книга интервью с ним разных лет, переведена переписка с румынскими друзьями, в 1997 г. опубликован столь же объемистый том «Записных книжек, 1954-1972», широко издаются и переиздаются его книги и в самой Румынии.

    Читайте так же:  Что говорить женатому мужчине любовнице

    На румынском и французском языках издана его детальная биография, монографии о нем появились во Франции, Испании, Румынии, США, Канаде, о нем снят документальный телевизионный фильм, поставлена пьеса. На русском языке отдельные эссе Чорана, фрагменты его дневников печатались в девяностые годы в журналах «Иностранная литература», «Диапазон», «Ступени», газетах «Сегодня», «Ex Libris НГ».

    Эмиль Мишель Чоран (1911-1995) — одна из самых загадочных фигур в европейской философии XX века. Румын по рождению, француз по призванию, мыслитель по роду занятий и радикальный пессимист по убеждениям, он до сих пор вызывает ожесточенные споры вокруг своей личности.

    В одной из последних своих книг (1987) великий французский мыслитель продолжает размышлять о жизни и смерти, сохраняя ясность логического построения и беспощадную четкость формулировок.

    На вершинах отчаяния

    Чоран Эмиль Мишель

    Эмиль Мишель Чоран

    В какой бы большой город ни заносила меня игра случая, я всякий раз удивляюсь: как это в нем что ни день не разражаются мятежи, резня, неслыханные побоища, светопреставление, наконец? Как столько людей могут сосуществовать в этакой тесноте, не уничтожая один другого, не питая друг к другу смертной ненависти? Любой из нас, естественно, ненавидит окружающих. Но не до белого каления. И эта усредненность, эта дряблость хранит общество от срыва, утверждает преемственность, прочность. Временами как будто чувствуешь подземный толчок, инстинкты просыпаются — но вот все уже опять смотрят друг другу в глаза, словно решительно ничего не произошло, и живут бок о бок, не поедая соседа, — по крайней мере, на людях. Все приходит в порядок, возвращается к спокойствию повседневных зверств, в конечном счете не менее опасному, чем только что нарушивший его хаос.

    Но еще удивительней другое: в обществе со всеми его прелестями находятся люди, упорно воображающие, будто оно может стать иным, в корне перемениться. Откуда такое простодушие, такое неразумие? Вопрос, казалось бы, естественный, больше того — банальный. Но, может быть, мне извинят стоящее за ним любопытство, которое, напротив, здоровым не назовешь.

    И откуда бы в самом деле взяться этим городам, которые стороной обходит беда, где труд — благословение и в чьих стенах никто не боится смерти? Там царит принудительное счастье геометрических идиллий, регламентированных экстазов, несчетных и тошнотворных чудес, которые с неизбежностью подразумевает картина совершенного, сфабрикованного мира. Кампанелла с умилительной дотошностью перечисляет жителей своего Солнцеграда, не знающих «подагры, ревматизма, катаров, ишиаса, колик, водянки, газов в кишечнике. » У солнцеградцев всего в избытке, «ведь каждый здесь стремится к совершенству в том, что делает. Отличившийся в чем-то зовется Правителем. Женщины и мужчины, объединенные в группы, предаются труду, ни в чем не отступая от приказа своих Правителей и никогда не выглядя усталыми, как это бывает у нас. Они видят в своих вождях отцов или старших братьев». Сколько подобных пошлостей в любом образце утопического жанра, особенно у Кабе, Фурье, Морриса, где нет даже щепотки соли, без которой не бывает искусства, хоть словесного, хоть любого иного.

    Чтобы всерьез возводить подлинную утопию, с убежденностью живописать картину идеального общества, нужна, что ни говорите, известная доза простодушия (то бишь глуповатости). А она колет глаз и рано или поздно начинает раздражать читателя. Единственные нескучные утопии — пародийные. Написанные для игры, ради развлечения или в приступе мизантропии, они либо предвосхищают, либо вызывают в памяти «Путешествия Гулливера», эту Библию разочарованных, квинтэссенцию видений трезвого ума, утопию без надежды. Свифтовские сарказмы лишили жанр невинности, и хорошо, если не уничтожили его вовсе.

    Цитаты из книги На вершинах отчаяния

    На вершинах отчаяния

    Спасибо, что помогаете нам стать лучше! Ваше сообщение будет рассмотрено нашими специалистами в самое ближайшее время.

    Расскажите нам о найденной ошибке, и мы сможем сделать наш сервис еще лучше.

    Спасибо, что помогаете нам стать лучше! Ваше сообщение будет рассмотрено нашими специалистами в самое ближайшее время.

    Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

    Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
    ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
    Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

    Log-in.ru© — мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

    Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись


    Если ты уже один из нас, то вход тут.

    К чаю человек привыкает быстрее, чем к героину

    Чоран Эмиль

    Чоран (Cioran) Эмиль Мишель (1911-1995) — французский писатель, мыслитель-эссеист. Выходец из Румынии, где дебютировал книгой «На вершинах отчаяния» (1934).

    С 1937 г. жил во Франции, после 1946-го писал уже только по-французски. Автор сборников эссе и афоризмов «Уроки распада» (1949), «Силлогизмы горечи» (1952), «История и утопия» (1960), «Несчастье родиться» (1973) и др., переведенных на большинство развитых языков мира.

    В 1995 г. в парижском издательстве «Галлимар» вышел тысячестраничный том его основных «Сочинений», книга интервью с ним разных лет, переведена переписка с румынскими друзьями, в 1997 г. опубликован столь же объемистый том «Записных книжек, 1954-1972», широко издаются и переиздаются его книги и в самой Румынии.

    На румынском и французском языках издана его детальная биография, монографии о нем появились во Франции, Испании, Румынии, США, Канаде, о нем снят документальный телевизионный фильм, поставлена пьеса. На русском языке отдельные эссе Чорана, фрагменты его дневников печатались в девяностые годы в журналах «Иностранная литература», «Диапазон», «Ступени», газетах «Сегодня», «Ex Libris НГ».

    На вершинах отчаяния

    В переводах Бориса Дубина

    Чоран (Cioran) Эмиль Мишель (1911-1995) — французский писатель, мыслитель-эссеист. Выходец из Румынии, где дебютировал книгой «На вершинах отчаяния» (1934). С 1937 г. жил во Франции, после 1946-го писал уже только по-французски. Автор сборников эссе и афоризмов «Уроки распада» (1949), «Силлогизмы горечи» (1952), «История и утопия» (1960), «Несчастье родиться» (1973) и др., переведенных на большинство развитых языков мира. В 1995 г. в парижском издательстве «Галлимар» вышел тысячестраничный том его основных «Сочинений», книга интервью с ним разных лет, переведена переписка с румынскими друзьями, в 1997 г. опубликован столь же объемистый том «Записных книжек, 1954-1972», широко издаются и переиздаются его книги и в самой Румынии. На румынском и французском языках издана его детальная биография, монографии о нем появились во Франции, Испании, Румынии, США, Канаде, о нем снят документальный телевизионный фильм, поставлена пьеса. На русском языке отдельные эссе Чорана, фрагменты его дневников печатались в девяностые годы в журналах «Иностранная литература», «Диапазон», «Ступени», газетах «Сегодня», «Ex Libris НГ».

    Борис Дубин (род. в 1946 г.) — автор работ по культурологии и социологии литературы, переводчик. Окончил филологический факультет МГУ. Книги: «Интеллигенция» (М.-Харьков, 1994, в соавторстве с Львом Гудковым), «Литература как социальный институт» (М., 1995, в соавторстве с Л. Гудковым), «Литература и общество» (М., 1998, в соавторстве с Л.Гудковым и Витторио Страда). Редактор трехтомного собрания сочинений Хорхе Луиса Борхеса на русском языке (1-е издание — Рига, 1994, 2-е издание — Рига, 1997). Редактор сборников избранных эссе Октавио Паса (М., 1996), Сьюзен Зонтаг (М., 1997), Чеслава Милоша (М., 1999). Ведущий рубрики «Портрет в зеркалах» журнала «Иностранная литература». Публиковался в различных газетах и журналах.

    Читайте так же:  Умнее и повысить уровень интеллекта

    Из интервью с Михаэлем Якобом

    Западногерманский писатель и журналист Михаэль Якоб взял это интервью (на французском языке) в 1986 г., по-немецки оно опубликовано в 1994-м. Здесь переведено по книге: Cioran. Entretiens. Paris, 1995.

    Из книги «Упражения в славословии» [2]

    Исповедь в нескольких словах

      К счастью, тяга к писательству это порок, который устраним. Я, если посмотреть, пишу все меньше, а в конце концов, наверняка и вовсе перестану писать [3], не находя больше никакой прелести в этой войне с собой и другими.
      Набрасываясь на тему, причем — любую, испытываешь чувство дополнения себя до целого и, одновременно, толику превосходства. Еще поразительней то, что ощущаешь этот перевес даже над тем, кем восхищаешься. До чего легко на середине фразы видеть себя центром мира! Писательству с поклонением не по дороге: хочешь ты того или нет, но говоря о Боге, смотришь на него сверху вниз. Письмо — реванш творения, его ответ провалившемуся Творцу.

    Бенджамен Фондан [4]
    Улица Роллен, Дом 6

      Лицо, морщинистое донельзя, изборожденное до невероятности, лицо в рытвинах тысячелетних морщин, которые ни на секунду не остаются в покое, тут же перекрученные самой пронзительной и самой непредсказуемой мукой. Я часами не мог оторвать от них глаз. Никогда раньше я не видел такого соответствия внешности и речи, облика и слова. Мне и сегодня стоит лишь вспомнить о Фондане, как передо мной разом встает повелительная реальность его лица.

      Не все его литературные вкусы я разделял. Так он настойчиво хвалил мне «Шекспира» Виктора Гюго — книгу, читать которую практически невозможно и при мысли о которой я вспоминаю слова, сказанные недавно одним американским критиком о стиле «Печальных тропиков» Леви-Строса: «the aristocracy of bombast», аристократия высокопарности. Выражение яркое, хоть в данном случае и неточное.
      Лучше я понимал его пристрастие к Ницше. Фондан любил его афоризмы, куда более веские, чем у Новалиса, к которому относился с оговорками. Но, по правде говоря, Фондан интересовался не столько тем, что автор говорит, сколько тем, что он мог бы сказать, что он скрывает, и следовал в этом шестовской методе — познавать, идя за характерами, а не за идеями. Как никто, чуткий ко всяким крайностям, к заколдованным тайникам иных душ, он, помню, рассказал мне о некоем русском, из дворян, который восемнадцать лет молча изводил себя, подозревая жену в изменах. После стольких лет бессловесных мук, он, не в силах больше терпеть, однажды объяснился с ней напрямую. После чего, убедившись в полной необоснованности своих подозрений и не в силах вынести мысль, что все многолетние страдания были напрасны, тут же вышел в соседнюю комнату и пустил себе пулю в лоб.

    Письмо Жаку ле Риде [9]

    Париж, 16 декабря 1982 г.

      Причины, по которым мы изо всех сил стараемся самоутвердиться, сравняться с нам подобными и, если возможно, их обогнать, — как правило, малопривлекательные, неудобоназываемые, а значит, могущественные. Напротив, благородным стремлениям стушеваться, в первую очередь, недостает силы, почему мы так легко и забываем о них, с грустью или без. Все, в чем мы сильны, исходит из мутного, сомнительного источника, иными словами — из наших глубин.

      И еще одно. Казалось бы, я должен был выбрать любой другой язык, только не французский: настолько плохо я ладил с его изяществом, настолько он противоречил моей природе, моей необузданности, моему настоящему «я» и моим убожествам. Своей негибкостью, всеми своими элегантными ограничениями он напоминал мне школу аскетизма или, скорее, помесь смирительной рубашки с крахмальной сорочкой. Но именно из-за этой полной несовместимости я и привязался к нему до такой степени, что буквально возликовал, когда известный нью-йоркский ученый Эрвин Шаргафф (тоже, как и Целан, родившийся в Черновцах) однажды признался мне: для него заслуживает существования только то, что сказано по-французски.
      Сегодня, когда этот язык пребывает в крайнем упадке, больше всего меня печалит то, что это совершенно не беспокоит французов. Что именно я, балканский выродок, сокрушаюсь, смотря на его закат. И обречен безутешно угасать с ним вместе!

    Перевел с французского Борис Дубин

    [1] Полан Жан (1884-1968) — французский писатель, главный редактор авторитетного журнала «Нувель ревю франсез» в 1925-1968 гг. (с перерывами). [Наверх]

    [2] «Exercices d’admiration». Paris, 1986. Публикуемые страницы войдут в книгу представительного чорановского «Избранного» разных лет, которая готовится к публикации в санкт-петербургском издательстве «Симпозиум».[Наверх]

    [3] Последняя книга Чорана «Признания и проклятия» вышла в 1987 г., после этого он больше ничего не писал. [Наверх]

    [5] Баковия Джордже (наст.фамилия — Василиу, 1881-1957) — румынский поэт.[Наверх]

    [6] Шлёцер Борис Федорович или Борис де ШлёцЕр (1881-1969) — французский писатель, литературный критик, музыковед. Родственник А.Н.Скрябина. Родился в Витебске, во Франции — с 1921 г. Переводил Гоголя, Достоевского, Л.Толстого, Л.Шестова, И.Бунина, о Гоголе написал книгу (1933, Фондан откликнулся на нее рецензией). Автор двух романов — «Тайное послание» (1964) и «Мое имя Никто» (1969). Глубоко повлиял на Ива Бонфуа. [Наверх]

    [7] Гаскойн Дейвид (род. в 1916 г.) — английский поэт, прозаик, активный переводчик французских сюрреалистов.[Наверх]

    [8] Вейнингер Отто (1880-1903) — австрийский мыслитель, радикальный критик современной культуры, автор нашумевшей книги «Пол и характер» (1903). Покончил с собой. После его смерти опубликованы книги «О последних вещах» (1907), «Любовь и женщина» (1917).[Наверх]

    [9] Ле Риде Жак (род. в 1954 г.) — французский историк-германист, автор книг о Вейнингере (1982), Гофманстале (1997), Ницше (1997), Фрейде (1998), ряда работ об австрийской культуре рубежа XIX-XX веков («Венский дух современности и кризис самодентификации», 1990, и др.).[Наверх]

    Видео удалено.
    Видео (кликните для воспроизведения).

    [10] Целан Пауль (наст.имя — Пауль Лео Анчел, 1920-1970) — австрийский поэт, переводчик русской, французской, итальянской и английской поэзии. По происхождению — румынский еврей, родился в г. Черновцы, в годы войны потерял всех родных, с 1948 г. жил в Париже. Покончил с собой. Чоран много раз писал о нем в своих «Записных книжках», оставил воспоминания о встречах с ним (на русском языке опубликованы в журнале «Иностранная литература», 1996, #12).[Наверх]

    Источники


    1. Вагин Психология выживания в современной России / Вагин, Игорь. — М.: АСТ, 2016. — 352 c.

    2. Шарма, Робин Уроки семейной мудрости от Монаха, который продал свой «феррари»: моногр. / Робин Шарма. — М.: София, 2014. — 256 c.

    3. Винокуров, Борис Нагая. История сексуальных катастроф / Борис Винокуров. — Москва: РГГУ, 2012. — 320 c.
    4. Зубова, А. В. Семейная дипломатия. Между невесткой и свекровью… / А.В. Зубова. — М.: Феникс, 2015. — 224 c.
    5. Кирдий, Виктория Картинки для ваших сказок о любви / Виктория Кирдий. — М.: Контакт-Культура, 2010. — 436 c.
    На вершинах отчаяния
    Оценка 5 проголосовавших: 1

    ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

    Please enter your comment!
    Please enter your name here